Судьбы слились в «Судьбы».

Теперь, я думаю, самое время сообщить, что книжечку Л.Г. Бурдыко прислала мне из Минска родственница: Анна Григорьевна Лукьянина, жена моего двоюродного племянника Владислава Сигизмундовича Лукьянина – оба бывшие малолетние узники нацистского концлагеря. Возможно, вы удивитесь, но о существовании этих минских родственников я до сравнительно недавнего времени просто не знал, как не знали и они обо мне: так широко и беспорядочно разбросали наш род ветра истории по просторам планеты. Мы нашли друг друга после появления в интернете публикации в «Урале» моей документальной повести об отце «Обыкновенная история, XX век». В 2012 году это повествование, существенно дополненное (в том числе и тетрадью стихов отца, сохранившейся в семье) вышла отдельной книгой, и я тут же экземпляр её выслал в Минск. Владислав откликнулся большим письмом, где, в частности, сообщил о себе: родился в августе 1942 года, отец его Сигизмунд (кстати, моя мама Зыгмуся знала ребёнком) ушёл в знаменитый партизанский отряд М.Ф. Шмырёва, оттуда перешёл в Красную Армию, а в мае 1943 года погиб в бою на Калининском фронте.

«В октябре 1943 года, - писал мне уже семидесятилетний Владислав Сигизмундович, - при отступлении из посёлка Сураж Витебской области деревня, где жил у родителей жены будущий автор письма, была сожжена, многих жителей и всю нашу семью угнали в Германию в лагерь (г. Штуттгарт). Там нас от смерти спасали французы, югославы где-то доставали лекарства. В 1945 году нас освободили американцы, мы вернулись на Витебщину».

 Из писем  Владислава Сигизмундовича, которые я получил на протяжении примерно десяти лет, можно было бы составить весьма драматическую и поучительную документальную повесть о послевоенной жизни в Советской стране, а потом и в постсоветской Белоруссии, но здесь делать этого не буду: отчасти она повторила бы сюжетные мотивы моего очерка, а тематически вышла бы далеко за его пределы.

Мы с Владиславом Сигизмундовичем предполагали как-нибудь встретиться: они с женой к нам или мы к ним, - а всё не получалось. И вдруг его здоровье резко пошатнулось, а в октябре 2023 года он умер.

Но связь моя с минскими родственниками не прервалась: теперь мы переписываемся с Анной Григорьевной, вот и книжечку Л.Г. Бурдыко прислала мне она.

Сведений об авторе в ней нет; возможно, издатели рассудили, что те, кому адресован её мизерный тираж, и так её знают, а кто не знает – пусть читает эти стихи. Покопался в интернете – практически все упоминания о Людмиле Григорьевне связаны с тем, что уже более двадцати лет она руководит творческим коллективом «Судьбы», созданным на базе организации бывших малолетних узников фашизма в одном из районов Минска. Для меня это послужило важной зацепкой: в нескольких письмах Владислав Сигизмундович упоминал, что он участник этого коллектива, много раз бывал в ближних и дальних поездках в его составе, но не всегда: то хозяйственные дела не отпускали (после ухода на пенсию он увлечённо занимался пчеловодством и огородничеством, а там паузу не всегда удаётся сделать без заметного ущерба), то здоровье не позволяло. Но в одном давнем письме он упомянул, что в коллективе работает «достаточно талантливая поэтесса. Стихи её о земле Беларуси профессиональные и пользуются успехом». Имени её не назвал, но понятно, что речь шла о Л.Г. Бурдыко. А когда я уже работал над этим очерком, Анна Григорьевна прислала мне ещё одну книжечку её стихов – «Позвольте дух перевести». Прочитав её, я согласился с оценкой моего родственника: акварельной прозрачности лирика о красотах белорусской земли.

С помощью интернета мне удалось-таки выяснить, что самой Людмиле Григорьевне пройти через нацистские узилища, слава богу, не довелось: как она рассказала в одном интервью, её детство в первые послевоенные годы было, как у всех тогда, скудным, но, как у немногих, счастливым. Отец, писавший стихи, привил ей вкус к слову; мать, певунья и рукодельница, прекрасно владевшая и гитарой, научила дочь чувствовать особый лад народной жизни. Служба отца заставляла семью часто переезжать с места на место, так что ощущение огромной, разноликой и цельной, при всём своём многообразии, советской страны у будущей поэтессы сформировалось ещё в детские и отроческие годы и определило тональность её стихов.

Но не сказать, что тема военного детства была ей изначально чужда: как сообщила мне Анна Григорьевна, отец Людмилы во время войны был в партизанском отряде (там же воевали отец и дедушка Анны Григорьевны). Он выпускал типографским способом газету и листовки. А после войны был школьным учителем (и Анна Григорьевна у него училась).

То ли душевные отношения, сложившиеся в семье Бурдыко, то ли атмосфера дружелюбного, участливого отношения между случайно встретившимися людьми, характерная тогда для советского общества, то ли родительские гены предопределили формирование у неё особого склада души, который по-учёному называется эмпатией, а в обиходе это дар сопереживания и сострадания. Впрочем, слово «дар» употребляю с оговоркой: в повседневной жизни эмпатия может обернуться незаслуженным и мучительным наказанием. Но для художника это незаменимый инструмент творчества: только благодаря ему писатель, музыкант, актёр способен создавать убедительные образы, «прожить тысячу жизней».

Эмпатия, сопереживание – это, по-моему, главный ключ к пониманию книги, о которой я сейчас рассказываю, и Людмила Григорьевна расставляет точки над «i» практически сразу:

                Я вспомнила, чего со мною не было:

                Бессмысленно-кровавую войну.

                Я вспомнила, как дым метался в небе

                И взрывы содрогали тишину.

                Я вспомнила, чего со мною не было:

                Как от снарядов корчилась земля,

                Как Ленинград молил о крошке хлеба

                И гибли дети в страшных лагерях…

Эти сполохи памяти у неё – от многолетнего и тесного общения с членами творческого коллектива «Судьбы». Ленинградская блокада, гетто и концлагеря – ведущие темы большинства стихотворений, включённых в книгу, однако общий фон для них составляют потрясения первого дня войны, «дымящиеся сёла, города, пилотки, поседевшие от пота», расплывшиеся от материнских слёз строки последнего сыновьего письма с фронта, чёрный дым над крышами Хатыни, и фронтовые дороги «сквозь пургу и холода», и победный вальс «среди берёз и молодой весны», и поседевшие однополчане, и неизбывная память, и «незабывная боль».

А в заключение этой небольшой книжки – несколько прозаических этюдов на уже послевоенные темы, тоже связанные, однако, с войной. Один меня особенно зацепил: с виду слишком уж придуманная история, а в действительности – чисто белорусский след войны. Герой этого этюда, с прямо-таки символическим именем Виктор (Победитель!), возвращается с войны домой. До райцентра подвезли на попутке, дальше пришлось идти пешком. Уже надвигался вечер, но края знакомые. Совсем стемнело, когда он добрался до места, а деревни-то – нет! На большом пустыре посреди кустов одичавшего малинника – лишь остовы бывших печей. И тишина… В растерянности солдат попытался найти место, где раньше стоял их дом, - и, оступившись, рухнул в глубокую яму. Придя в себя от внезапности падения и серьёзного ушиба, стал соображать – и понял, что упал в колодец, который при его же участии вырыли перед самой войной. И выбраться – никакой возможности. Победитель несколько дней там просидел, теряя надежду на спасение, но всё же его нашли, уже полумёртвого, и возвратили к жизни. Счастливый финал.

Эта история напомнила мне, как мы с мамой в 1949 году ездили в Белоруссию. В одном месте нам пришлось с ней восемнадцать километров пройти пешком вдоль железнодорожной линии. Проехать-то было невозможно: гитлеровцы, отступая по ней, пустили вслед за собой мощный паровоз с подобием плуга позади. Этим «плугом» были сломаны, как спички, деревянные шпалы, и даже рельсы полопались. За пять лет после изгнания оккупантов восстановить линию даже не пытались: было слишком много более неотложных дел. Но маме путь был знаком: в юности ей часто приходилось ездить по той дороге. И вот мы идём, а она вспоминает: «Вот за тем поворотом будет деревня такая-то». Минуем поворот – а за ним страшный пустырь, заросший бурьяном и молодым кустарником, а из этих зарослей высотой в человеческий рост торчат печные трубы – облупленные, оплывшие под дождями… И ещё раз. И ещё… На протяжении восемнадцати километров ни одного уцелевшего дома, а до войны было на этом пути пять или шесть многолюдных деревень. Думаю, и колодцев среди этих бурьянов было немало…

Ценитель изящной словесности не найдёт в книге Л.Г. Бурдыко того словесного узорочья, которое обычно свидетельствует об «искусности» стихотворца; здесь оно было бы не к месту, как пёстрый наряд на траурной церемонии. Нет тут и акцентов на личном и неповторимом; напротив, Людмила Григорьевна не раз напоминает, что её чувства и волнения не принадлежат ей одной:

                Меня судьба свела с другой «Судьбою»,

                С судьбой войной израненных детей.

                И их бедой, я этого не скрою,

                Я проникаюсь, будто бы своей.

И чувства её подлинны, как история с Виктором-победителем, едва не погибшим на разорённой войной родине. Их-то и пытается собрать, сгустить, воплотить в зримые и едва ли не осязаемые формы творческий коллектив «Судьбы», чтоб передать драматический опыт своей жизни новым поколениям. Зачем? Чтобы не повторилось? Наивно на это рассчитывать, нынче доказательств тому – через край.

Мой ответ проще, но требует понимания: чтобы мы в любых житейских перипетиях оставались людьми! Вопреки общепринятому представлению, Homo sapiens – вовсе не человек, а всего лишь биологическое существо, обладающее возможностью стать человеком. Чтобы реализовать эту возможность, человеческий ребёнок должен пустить корни, прочно врасти в человеческое сообщество, стать неотторжимой клеткой социального организма, приобщиться ко всеобщему духовному багажу, к социальной памяти. Физиологически зрелый Homo sapiens, лишённый социальной памяти, - манкурт, а человек, наделённый социальной памятью, - это (помните знаменитый, да не всеми нынче понимаемый монолог горьковского героя?) «не ты, не я, не они… нет! – это ты, я, они, старик, Наполеон, Магомет… в одном!» Нацисты времён Второй мировой войны и проросшие метастазами их нынешние последыши – это не люди, а нелюди, и единственный способ противостоять им – способствовать воспроизводству не манкуртов, а людей.

Не всяк готов поделиться последним куском хлеба, но поделиться памятью и  того труднее, однако по другой причине: тому, к кому обращаешься со своим заветным, оно, как ему может показаться, просто не нужно. Думаю, вам случалось видеть, как бывалый ветеран, жизнь которого убедительнее любого учебника истории, становится косноязычным перед аудиторией юных Homo sapiens´ов, уткнувших носы в смартфоны. Поэтому, я считаю, коллективу «Судьбы» несказанно повезло: благодаря Л.Г. Бурдыко, которая, накопив в себе опыт поэта, музыканта, режиссёра, по воле обстоятельств стала их творческим руководителем, и они (именно коллектив, а не каждый из них по отдельности), доверившись ей, научились говорить с аудиторией внятно и проникновенно.

Родственник мой Владислав Сигизмундович не рассказал в письмах, как построены их выступления, обычно лишь отмечал совсем коротко, что принимали их очень тепло. Судя по сообщениям и отзывам в интернете, их выступления мало похожи на обычные встречи ветеранов со школьниками или студентами. Это эмоционально насыщенные литературно-музыкальные композиции с вкраплениями небольших монологов отдельных ветеранов – не заученные роли, а подлинные воспоминания людей, которые сами прошли те испытания, о которых говорится и в стихах, и в песнях. Хорошо организованный литературно-музыкальный контекст сосредоточивает внимание слушателя на этих вставках, а подлинность заключённого в них человеческого смысла заставляет его пережить эти крупицы исторической правды сполна.

Мне самому, как вы поняли, слушать эти композиции не довелось, а пересказывать отзывы из интернета не буду. Но, как мне кажется, об эмоциональной действенности выступлений коллектива «Судьбы» убедительно свидетельствует их востребованность. В те годы, когда мир был более открыт и сострадателен, минские ветераны, пережившие нацистские застенки, выступили не только во многих белорусских городах и весях, но и в Польше, Швеции, Финляндии, Чехии, Австрии, Словакии, Бельгии, Германии, Голландии, тем более – в бывших советских республиках. Везде им удавалось достучаться до сердец! В рождественские дни 2019 года «за значительные достижения в деле сохранения памяти о Великой Отечественной войне, патриотическое воспитание молодёжи» коллективу была вручена специальная премия Президента Беларуси «За духовное возрождение». На церемонии вручения во Дворце Республики диплом из рук А.Г. Лукашенко принимал Владислав Сигизмундович Лукьянин, а букет цветов – Людмила Григорьевна Бурдыко.

В тот момент их было в коллективе 28 человек. Как писал мне тогда Владислав Сигизмундович, больше половины коллектива – за 80 лет, двум старикам по 90, а старейшему участнику – 93. Но вот уже нет моего родственника, а он был не самым старшим. На фотографии, которая помещена в книге Л.Г. Бурдыко, их только 20. А на фотографиях в интернете, приложенных к сообщениям о самых последних по времени их выступлениях, их только шестеро. Правда, Анна Григорьевна пишет, что на выступления перед небольшими аудиториями они отправляются обычно небольшими группами – по 5-6 человек, « но всегда с аккордеонистом». Да продлится память, которой они служат!