Есть ли дно у ада?

На протяжении многих лет я даже не пытался оценивать своё военное детство: и сравнивать не с чем (не с детством же нынешних детишек в пёстрых комбинезончиках, ползающих по хитроумным сооружениям в нашем дворе, - это было не корректно), и незачем (ибо «жизнь такова, какова она есть, и больше никакова»). Сколько нас, детей, было в то время – почти все примерно так и жили.

Нет, я, конечно, помню про «сынов полка», про «пионеров-героев», про «малышков» в заводских цехах, подставляющих во время работы деревянные ящики под ноги, потому что для работы на станках у них роста не хватало. Всё это было на самом деле, и мне даже случалось общаться с некоторыми героическими детьми, когда они уже стали даже не взрослыми, а весьма пожилыми. Но те, кто войну переживал в трёх-, четырёх-, пятилетнем возрасте, какими могли быть героями?

Вот я провёл время оккупации в селе. Приятель мой – тот, который подсказал мне поступить в техникум, - в тех же местах, но в городе, хоть и небольшом – в Унече. После получения дипломов течение жизни разнесло нас в разные стороны, и я с тех пор о нём ничего больше не слышал, но, когда писал очерк, что вы сейчас читаете, шарил по интернету, уточняя те или иные факты, и вдруг обратил внимание, что на сайте Унечского краеведческого музея несколько раз очень уважительно упоминается Герман Петрович Киселёв. Имя и фамилия не столь уж редкие, но что-то всколыхнулось на донышке памяти. Ещё раз копнул – и вот его воспоминания, написанные по просьбе того же музея. Стал читать – знакомые названия улиц, знакомые события, а всё ещё сомневался. Но дошёл до места: «Мать продала хранящиеся отцовские вещи, и мы купили в Шулаковке баню, покрыли её соломой и стали в ней жить на самом конце улицы имени Куйбышева. Наш дом-баня был тогда крайним на улице», все сомнения отпали: да я ж в том «доме-бане» бывал много раз (только это жилище выглядело никак не баней, а очень маленькой и тесной полуземлянкой); упомянутую в воспоминаниях книгу сказок дядюшки Римуса читал – именно тот самый экземпляр! Дело в том, что хибара, которую мы с мамой и Аликом строили в Унече, была на той же улице Куйбышева предпоследней. И, стало быть, почтенный ветеран МЭИ (Московского энергетического института), как его представили на сайте музея, - тот самый Гера Киселёв, мой давний приятель, по наводке которого я поступил в БМТ и выучился там на техника-механика по паротурбиностроению.

Но я не знал тогда, когда жил рядом и тесно общался с Герой, что родился он в Харбине, родители его работали на КВЖД, в Россию приехали в 1935-м, а в 1938-м отца Геры репрессировали как «врага народа» (но ведь и моего – тоже!). Такими сведениями о себе не принято было в то время делиться.

Многое в судьбе Германа начиналось, как и у нас с братом, много было сходства и в том, как мы переживали оккупацию (только мы в селе Унечского района, а Гера в самой Унече). Сходство было также в том, как мы из этих житейских руин, из полуземлянок и хибар выкарабкивались. Про себя говорить не буду: для постоянных читателей «Урала» я давно более или менее на виду, а Герман Киселёв после техникума служил в армии, работал на производстве, а потом окончил МЭИ, остался там на кафедре, защитил диссертацию, дослужился до поста проректора МЭИ… К сожалению, его уже нет: умер в 2020 году.

Но сходство наших судеб естественно, а вот Майя Петровна Никулина, моя ровесница и прекрасный писатель (и у нас с ней бывали совместные литературные работы), вспоминает про своё детство в далёком от фронта тыловом Свердловске: не село, а большой город; нет бомбёжек и воздушных боёв, нет оккупантов и полицаев, зато много госпиталей, беженцев, огороды вместо газонов, сегодня даже немыслимая неустроенность быта, голод. «Привёз отец мешок мороженой и гнилой картошки», - да у нас в Писаревке по весне из найденных в поле оттаявших клубней даже оладушки пекли, и название у них было законное, прочно вошедшее в лексикон: тошнотики.

В общем, «антураж» другой, а суть та же.

Однако та же, да не совсем. Упомянутая публикация начиналась с такого эпизода: «Одного мальчика, непонятно каких лет, раздутого и похожего на большой волдырь, вынесли из подъезда, посадили на лавочку, мама его села рядом, поддерживая за плечи.

- Толстый какой, -  удивился кто-то из наших. Мама его заплакала:

-Он не толстый, он от голода отёк».

Мальчика вывезли из осаждённого Ленинграда. В другой публикации Майя Петровна снова вспоминает о нём: «Он довольно скоро оправился и вошёл в наше дворовое братство, но всегда занимал в нём несколько особое положение», И тут важны, по-моему, два нюанса. Во-первых, всё живое, и человеческие судьбы в том числе, имеет свойство возрождаться (если тому помогать или хотя бы не мешать). Во-вторых, подобно этому ребёнку из ленинградской блокады, много других детей войны, заведомо обречённых на смерть и всё-таки выживших, - бывшие узники нацистских концлагерей, гетто, - «оправились» и вошли в нашу общую послевоенную жизнь, растворились в ней, никакого «особого положения» в ней, впрочем, уже не занимая, выстраивали свою судьбу по тем же законам, что и все сверстники. Немногие из них и по сей день ещё живут среди нас, а мы чаще всего и не подозреваем о том, какая судьба выпала на их долю.

К примеру, живёт в Екатеринбурге Семён Исаакович Спектор, в июле нынешнего года ему исполнится 89 лет. Лет пятнадцать назад не было в городе человека, который не знал бы это имя: уникальный врач-нейрохирург, фактически создатель и на протяжении 32 лет руководитель Госпиталя ветеранов войны (на Широкой речке), видный общественный деятель, а при губернаторе Росселе восемь с лишним лет даже был заместителем председателя областного правительства, оставаясь при этом начальником крупнейшего в стране нейрохирургического госпиталя. Как это было совмещать при его отнюдь не богатырском здоровье?

Но многие ли знают, что в годы войны он 936 суток (по его подсчёту) провёл в нацистском гетто в «западэнськой» Винницкой области? Сам Семён Исаакович никогда этого не скрывал, но не тем ведь жил! И окружающие знали его по другим делам. Как-то я об этой подробности его биографии узнал, подивился, но особо на том не сосредоточился: не моя тема. А прошло время – и оказалось: очень даже моя!

Где-то в самом начале нынешнего года прислали мне из Белоруссии небольшую книжечку, изданную «современным» тиражом 99 экземпляров и в мягкой обложке. Стихи и немного прозы незнакомой мне Людмилы Бурдыко, хоть, как легко выяснилось с помощью интернета, Людмила Григорьевна – автор нескольких книг стихов, член Союза писателей Белоруссии. Что ж, при нынешней разобщённости писательского сообщества – нормально, что я её не знал, как она не знала меня. И книжечку прислала мне не она, а…Впрочем, о том, кто прислал, пока что умолчу, а сначала скажу о самой этой книжечке.

Листаю страницу за страницей:

Мы дети блокады. Мы вышли из ада,

Из боли, из горя, из мук Ленинграда.

Пройдя через смерть, через пламень и лёд,

Живём и уверенно смотрим вперёд.

………………….

Нас на ночь в бараки бросали,

А поутру мучили вновь.

Из детских ручонок сосали

Ни в чём не повинную кровь…

…………………..

Мы – каждый сегодня свидетель

Тех дней, что в огне сожжены,

Мы – дети, невинные дети

Далёкой кровавой войны.

Но это же об «альтернативном» военном детстве – ином, нежели наше с братьями Аликом и Юзиком, с Герой Киселёвым в оккупации или Майи Петровны Никулиной в уральском тылу. Это детство мальчика из блокады, детство Семёна Исааковича Спектора в нацистском гетто. Оно было намного страшнее  нашего, потому что было не просто испытанием голодом, холодом, унижениями, - оно изначально не предполагало выживания, и если всё-таки кто-то выжил – значит, просто повезло.

Сколько заведомо безвинных жертв прошло через нацистские конвейеры по утилизации «человеческого материала»  ради установления «нового порядка»? Вычислить точную цифру невозможно хотя бы потому, что жертвам этим далеко не всегда вели учёт. Например, Северина Шмаглевская, гражданка Польши, прошедшая через Освенцим, свидетельствовала на Нюрнбергском трибунале, что младенцев, рождавшихся у женщин, доставленных в лагерь Аушвиц-Биркенау беременными, ни в какие списки не записывали, а сразу после появления на свет отнимали у матерей, умерщвляли в газовых камерах и кремировали. А потом «технологию» даже упростили: стали бросать новорождённых в печи крематория живыми. По свидетельствам из других лагерей, вновь прибывающие партии заключённых прямо на перроне, при выгрузке из эшелонов, «сепарировали»: «человеческий материал», признаваемый ещё пригодным для практического использования, «оприходовали» в «амбарных книгах» и расселяли по баракам, а заведомые «отходы» - немощных стариков, инвалидов, детей – уничтожали без лишних хлопот: прямо из вагонов – в газовые камеры, оттуда в крематорий; и кому нужно было их считать? А когда приблизился час расплаты, персонал этих рационально устроенных фабрик смерти принялся поспешно заметать следы своих преступлений: в огнедышащие топки полетели «амбарные книги» со списками жертв. И как теперь установить, сколько людей – даже взрослых, а тем более детей – было обречено нацистским режимом на гибель в этом аду?

Тем не менее, опираясь на косвенные источники и нетривиальные методы расчёта, исследователи всё же называют цифры – правда, очень приблизительные. Число детей и подростков, попавших в концлагеря, оценивают кто в миллион (но никак не меньше), кто в два, даже два с половиной миллиона.

Ни одного из узников – хоть взрослого, хоть несовершеннолетнего – не освободил рабский труд (как было обещано в издевательском слогане «Arbeit macht frei» над воротами Освенцима, Заксенхаузена, Дахау и других фабрик смерти), только стремительное наступление Красной Армии (оно же побудило и союзников форсировать продвижение фронта, а то как бы русские не дошли до Ла Манша) остановило адский конвейер, сохранив жизнь обречённым, до которых не успела дойти длинная очередь в газовые камеры.

Скольким же детям и подросткам, оказавшимися в концлагерях, посчастливилось при этом остаться в живых? И тут точной цифры нет: кто-то говорит об одном из десяти, другие считают эту пропорцию слишком оптимистичной. Но даже если повезло лишь одному из пятнадцати или даже двадцати, то от общего количества жертв, исчисляемого миллионами, долю чудом уцелевших придётся оценивать в тысячах: многие десятки, если не сотни тысяч. По отношению к общему числу попавших в нацистские узилища очень мало, но, чтоб обустроить их судьбы после возвращения на родину (вообще-то, дети-узники в нацистской неволе были собраны по всей Европе, но, не рискуя брать тему во всей её широте, я буду говорить здесь только о советских детях), неподъёмно много, потому что у разорённой войной страны не хватало средств, чтобы должным образом обогреть и накормить всех нуждающихся, ибо нуждались все.

Для начала освобождённых детей надо было привезти домой – за сотни, за тысячи километров от мест, где они содержались в неволе, транспорт же был донельзя изношен, а половодье людей, кочующих в поисках то ли безвозвратного прошлого, то ли недостижимого будущего, захлестнуло все протоки: казалось в движение пришло всё население страны. Но – таки привезли, и что прикажете делать с несчастными малолетками? Кому-то повезло: нашлись родственники, хоть бы дальние, - они потеснились, поделились скудной пищей. Других пристроили в детские дома. А ребятишек постарше определили в «трудовые резервы». В школах ФЗО худо-бедно одевали, кормили, а главное – учили рабочим профессиям: сами прокормятся и стране помогут. Жизнь у «фабзайцев» была не сахар, но всё-таки имела достаточно прочную материальную основу и вполне реальные перспективы; многие, начав с этой скромной ступеньки, смогли со временем получить хорошее образование, обзавестись семьёй, обустроить быт, занять достойное место в обществе.

Так или иначе, в послевоенные десятилетия рядом с нами, среди нас, никак не выделяясь, жило довольно много бывших малолетних узников нацистских концлагерей, и мы об этом не знали. Они не состояли на особом учёте у государства и сами о своём страшном прошлом предпочитали не вспоминать – так ведь и фронтовики тогда не носили ордена, не уделялось особого внимания и труженикам тыла, хоть медаль для них (из того же металла, что и для фронтовиков) была учреждена ещё в августе 1945 года, и награждены ею были более шестнадцати миллионов человек. Справедливо было бы всех, кто работал на победу, но отметили лишь тех, кого сочли более других отличившимися. Не помню, чтоб кто-то обиделся: мол, обошли.

Метаморфозы общественной памяти требуют объяснения, но я ограничусь очевидным фактом: об особом внимании к бывшим малолетним узникам нацизма заговорили у нас уже после распада СССР, когда большая часть из них вступила в пенсионный возраст. Время было «турбулентное», инициативы выдвигались не всегда адекватные; чего-то даже удавалось добиваться, но чаще всего – нет. Для нас здесь важно, что движение в защиту людей, переживших в детстве ужас геноцида, в первой половине 1990-х всё же оформилось организационно: были официально зарегистрированы местные (районные, городские), региональные, всероссийская и международная (включающая некоторые постсоветские республики) организации бывших малолетних узников концлагерей; в общий ряд с ними поставили и другие невинные жертвы нацизма – малолетних узников гетто и детей, обречённых нацистами на смерть в осаждённом Ленинграде. Неоднородный состав этих организаций свидетельствует о том, что создавались они не затем, чтоб ветеранам было с кем поговорить на досуге, повспоминать пережитое; неотложной задачей было в то время помочь пожилым людям, на исходе жизни снова попавшим в беду, справиться с житейскими трудностями. Тем новые организации и занялись, тогда как для широкой общественности существование их оказалось малозаметным.