Последний день и что потом.

Входили немцы в село спокойно, не разворачивая походной колонны, потому что не предполагали встретить и действительно не встретили – никакого сопротивления. Но день изгнания оккупантов начался бурно – с беспорядочной стрельбы, с пожаров, с каких-то едва ли не конвульсивных движений нацистского воинства. Агония? Не совсем так.

Вообще-то Писаревка не была непосредственным объектом военного противоборства ни в начале войны, ни после её поворота в обратную сторону: освободители и захватчики боролись за контроль над Унечей. Не мысля сдать противнику этот стратегически важный транспортный узел, немцы превратили небольшой городок в неприступную крепость; нашим же наступающим войскам необходимо было выбить захватчиков из Унечи во что бы то ни стало и как можно скорей, потому что от этого, без преувеличения, зависел дальнейший ход войны. Насколько важна была эта операция, можно судить хотя бы по тому факту, что после освобождения Унечи трём соединениям, входящим в состав Уральского добровольческого танкового корпуса, по старой воинской традиции было присвоено почётное звание Унечских, а Москва салютовала героям этой операции двенадцатью артиллерийскими залпами из ста двадцати орудий. Операция на самом деле была невероятно сложной, она потребовала не только предельной смелости и выносливости от рядовых тружеников войны, но и полководческого искусства от командования.

Содержанием этой операции и объясняется не очень понятное ожесточение немцев в день изгнания их из Писаревки. Ибо с самого утра 22 сентября 1943 года по улицам села побежали факельщики в чёрных мундирах и эсэсовцы с автоматами. Первые совали факелы под соломенные (а иных в селе и не было) крыши хат, а автоматчики стреляли по всему живому, что попадалось на глаза: корова ли, собака, поросёнок, человек. Тактика выжженной земли? Но что она давала гитлеровцам в той ситуации?

Разгадка, насколько я понимаю, такова. Немцы предвидели, что наступающая Красная Армия обязательно атакует унечский укрепрайон, и придумали сильный упреждающий ход: заманить противника в котёл и нанести по нему удар такой мощи, что на дальнейшее наступление тот уже будет неспособен. План был вполне реальный: хоть дело было уже после Курска, у гитлеровцев ещё доставало сил и куража, чтобы его реализовать. Ну, а для котла более всего подходит выжженное место, где негде укрыться и не за что зацепиться. Видимо, Писаревку они и решили превратить в адскую сковородку для истребления советских войск.

Честно признаюсь, эту вакханалию смерти я своими глазами не видел. Во-первых, потому, что наблюдать её вообще было смертельно опасно, никто её и не наблюдал: более или менее общее представление о том, что происходило, сложилось у жителей села, когда гитлеровцы выгнали и все, кто что-то случайно видел – убегая, прячась или счастливо оказавшись в каком-нибудь недоступном для постороннего взгляда укрытии, - начали обсуждать и по крупицам воссоздавать картину пережитого.

Во-вторых, я в тот день был серьёзно болен. Диагноз ставить было некому, но помню, что метался в жару, время от времени терял сознание. С постели не вставал. Мама, выглянув за ворота и тут же оказавшись перед дулом автомата (до конца жизни считала чудом, что ей удалось тогда ускользнуть от выстрела) сразу сообразила, что нужно как-то скрыться. И не только ей самой. Подхватив в охапку (вес у меня в то время был цыплячий), она потащила меня через огород в конопляное поле.

Репутация конопли тогда ещё не была испорчена социально безответственными любителями самоубийственных услад; это была техническая культура, не менее важная в почти первобытном хозяйственном укладе нашего села, нежели картошка, рожь или овёс. Из неё получали волокно, из волокна пряли нитки (но верёвки и шпагаты тоже свивали из конопли), из ниток ткали полотно, которое годилось и для одежды, и для портянок, и для простыней, скатертей и прочих домашних надобностей. Купить «мануфактуру» и до войны было негде, да и не за что. А уж в войну тем более всё село носило одежды из самотканого конопляного полотна. И в годы оккупации её выращивали – непроходимые заросли конопли окружали село. В этих зарослях, подальше от дороги, мама меня и упрятала. И сама пристроилась, видимо, неподалеку, но не рядом – это было бы слишком заметно со стороны. Наверно, недалеко от нас прятался и Алик.

Долго ли, коротко ли я лежал – сказать не могу, потому что почти всё время то дремал, то впадал в беспамятство. В какой-то момент проснулся от хруста конопляных стеблей, открыл глаза – и увидел в метрах пяти от себя солдатские ботинки на толстой подошве, повыше – «шмайссер» на полусогнутой в локте руке…Тут читатель, не видевший конопли в поле, усомнится: как это – в густых зарослях, а увидел метров за пять? А так: стебель конопли высок и гол, а зелёная метёлка листьев – наверху. Возле земли видно далеко, а смотреть чуть поверх растений – непроглядный ковёр. Потому, наверно, гитлеровец меня не заметил, и я остался жив.

Не стала адской сковородкой и наша Писаревка. В том-то и заключалось ратное искусство уральских военачальников, что они вовремя разгадали замысел врага и нашли способ упредить его действия. Те хотели устроить котёл – а не хотите ли сами оказаться в котле? Но для того было необходимо обойти подтянутые к Писаревке немецкие войска с севера и с юга. Правда, для того нужно было пробить бреши в основательно укреплённой линии фронта и совершить молниеносные марш-броски такой протяжённости, что, казалось, не хватит сил у личного состава и прочности у техники. Но рискнули и смогли! И оказались в тылу врага так неожиданно и внезапно, что тем стало не до писаревского котла – ноги бы унести. Так вследствие отчаянно дерзкой операции уральцев и село было спасено, и вражеский опорный пункт разгромлен, и город освобождён. Нынче в самом центре Унечи, в парке возле построенного уже после войны железнодорожного вокзала, стоит уральская самоходка со словами благодарности уральским добровольцам на высоком постаменте. А 23 сентября, когда завершилась та героическая операция, каждый год отмечается День освобождения Унечи – особо почитаемый в этом городе праздник.

Не скажу, что после освобождения Писаревки от оккупантов началась совершенно новая жизнь. Всё так же поздними вечерами мы наблюдали на ночном небе картину воздушных боёв, только теперь уже немецкие «юнкерсы» рвались к Унече, чтоб разбомбить железнодорожную станцию. Они легко распознавались по прерывистому звуку моторов: «Везу…Везу…Везу…» «Кому? Кому?» - грозно вопрошали зенитки…

Всё так же через село проходили войска – но теперь уже наши, и отношение их к нам, а нас к ним было совсем другое. Запомнилось, как в огороде дома, где мы тогда жили, несколько дней стояла неисправная самоходка, а два парня (видимо, из её экипажа) в ожидании, когда её увезут на ремонт, жили у нас. Удивительно, но до сих пор помню их имена: Иван Брагин и Алексей Кременчук – первый постарше и рассудительней, второй бесшабашный весельчак и заводила. Не знаю, как сложилась их дальнейшая судьба. Но наверно же, в списках Уральского добровольческого корпуса они значатся…

Было всё так же голодно и холодно, всё так же мы с мамой и братом мыкались по чужим углам. Хоть фронт откатился на запад, время было военное.

Во время войны я и в школу пошёл – в первый класс. Семи лет мне ещё не было – а в первом классе делать было нечего: всего, чему там учили, я исподволь нахватался дома. И когда начались холода, а с одежонкой совсем было плохо, стал занятия пропускать – при «попустительстве» мамы и с молчаливого согласия моей первой учительницы Марии Игнатьевны. Потом опять заболел. На этот раз маме удалось разыскать врача в какой-то воинской части, оказавшейся тогда в селе. Врач пришёл, помню, в белом армейском полушубке, на глазок признал корь и прописал какое-то лечение. Помогло.

Свои школьные занятия я возобновил, лишь когда пришло устойчивое весеннее тепло. И хорошо помню день, когда однажды возвращался из школы – было пасмурно, но тепло; скворцы уже прилетели и хлопотали возле свежевскопанной грядки на огороде, что-то громко выясняли меж собой, - и где-то по пути узнал, что закончилась война. И поверьте, в свои семь с половиной лет я вдруг отчётливо осознал, что произошёл перелом, который изменит жизнь. Жизни без войны я не знал и не представлял, какой она теперь станет. Стоял, смотрел на этих хлопочущих скворцов и думал о предстоявшей жизни без войны.

Так закончилось моё военное детство (хотя детство ещё не закончилось).

Война окончилась – следы остались.

С одной стороны, фраза, вынесенная мной в заголовок этого сюжета, - очевидная банальность. Куда ж денутся так скоро эти следы – руины на месте стоявших тут раньше домов, воронки от бомб (в одной мы, помнится, летом даже купались – так велика она была, а по весне наполнялась талой водой). Но это я уже вспоминаю послевоенную Унечу, куда мы переехали осенью 1945 года. Голод и неустроенность во всём; очень много инвалидов на улице – кто без ноги, кто без руки, кто с изуродованным лицом; кто на костылях, кто на деревяшке вместо ноги, а кто-то даже на самодельной «коляске»: деревянный щиток с пристроенными к нему снизу шарикоподшипниками, а передвигались на таких «колясках» совсем безногие, отталкиваясь кулаками в грубых рукавицах или специальными деревяшками от земли. В укромных уголках таилась опасная беспризорная шпана. Железнодорожные трассы переполнились новыми «кочевниками» - каждый искал свою долю, а какова она, где она – как было в той ситуации понять? По лесам бродили недобитые бандеровцы; разбойная их репутация, кажется, ни у кого тогда сомнений не вызывала. Жителей городов терроризировала «Чёрная кошка» - это была не выдумка братьев Вайнеров, распиаренная потом в сериале «Место встречи изменить нельзя», а широко разветвлённая криминальная организация, об изобретательности и неуловимости которой во времена моего детства ходили легенды. Однажды мой одноклассник Зяма явился утром в школу с огромной шишкой на голове. Оказалось, ночью их дом грабила эта паскудная «кошка», он хотел потихоньку выскользнуть, чтоб позвать кого-нибудь на помощь, но был схвачен и наказан ударом рукояткой пистолета по голове. Экранный капитан Жеглов считал необходимым и возможным этих стервятников послевоенных лет извести. Его коллеги в реальной жизни на самом деле этим жёстко занимались; мне даже однажды довелось видеть (правда, издали), как милиция «брала» бандита из этой шайки, устроившегося было на «днёвку» в каком-то сарае на нашей окраинной улице. Наверно, тогда их уже «дожимали».

Всё это было, но я сейчас не о том.

Война исподволь вошла в нашу обыденность, управляла – хоть мы не всегда это сознавали – нашими мыслями, поступками и судьбами. Представление о нормах и ценностях жизни строилось на оппозиции «до войны» и «сегодня», причём это «до войны», которое я и мои сверстники представляли себе чуть ли не как золотой век (мы-то не знали многого, о чём молчали старшие), а золотой век, как вы знаете, бывает только в прошлом. Но крепко сидела в нас уверенность, что «и это пройдёт», надо только поднатужиться.

Почему мы (мама, брат Алик и я) переехали в Унечу, честно говоря, не знаю – со мной не обсуждали. Правда, одна из причин – на поверхности: Алику нужно было учиться. В Писаревке школа была только начальная, и уже пятый класс он проходил в каком-то дальнем селе, устроившись там «на постой». В Унече эта проблема снималась. Наверно, в городе, пусть и небольшом, проще было решить и какие-то другие бытовые проблемы.

Мы и в Унече продолжали мотаться по чужим углам, но потом мама решила обзавестись своим домиком. Задача была не по средствам, но война научила выживать, когда выжить было невозможно. В общем, учительница начальных классов, обременённая двумя детьми, как-то изловчилась и за мизерную цену купила сруб – заготовку для небольшой деревенской избы. Без фундамента, без потолка, с ещё не прорезанными дверным и оконными проёмами и, конечно, с непроконопаченными стенами. Где-то, опять же по дешёвке, ей удалось купить материалы для хлипкого фундамента и нанять плотников, которые этот фундамент соорудили. За мхом для проконопачивания стен (пенька была не по карману, да и где её купить?) мы вдвоём с мамой ходили в какой-то дальний лес. Возвращались в полной темноте, но обошлось без приключений.

Кирпичи для печки мы делали вдвоём с Аликом из глея, добываемого из ямы, нами же выкопанной между строящимся домом и улицей. Вы не знаете, что такое глей? Справьтесь у Даля: «нврс. глина, глинистая почва». На Урале я этого слова не слышал, но «нврс.» у Даля указывает на его новороссийское происхождение; это от Унечи близко, оттуда, наверно, слово и пришло. Но в Унече глиной называют только глину, а глей - это такая «недоглина», серовато-голубоватая масса, по своей способности затвердевать, сохраняя приданную ей форму, напоминающая грязь в дорожной колее, размятой колёсами после дождя. Примерно такая же прочность, как у той грязи, и у кирпичей из глея. Даже не знаю, будет ли толк, если такие кирпичи обжигать. Но об обжиге вопрос и не стоял, для того у нас не было ни опыта, ни возможности, и мы решили, что пусть кирпичи хорошо высохнут на солнце, а печной жар, наверно, хотя бы свод укрепит. Так и получилось.

Где-то могли купить доски для потолка, а без деревянного пола решили хотя бы в первую зиму обойтись: глинобитные полы были в тех краях не в диковинку; мы и в Писаревке зиму или две жили с глинобитным полом. Стропила из жердей соорудили с чьей-то помощью, а фронтоны и кровлю сколотили мы вдвоём с Аликом из тарных ящиков, купленных где-то очень дёшево. Разобрали их на дощечки – и вот вам замена какой-нибудь кровельной щепе или черепице.

Расходы на материалы и даже строительные работы были, как видите, копеечные, но копейки тоже надо было где-то взять. В 1947 году Алик окончил восемь классов, и к тому времени ему исполнилось 16 лет. Он перешёл  в вечернюю школу (в ШРМ, эта аббревиатура была больше в ходу, чем полное название) и одновременно устроился учеником слесаря в вагонное депо: какая-никакая, а зарплата в дом. Жизнь трудно, но налаживалась.

 А год спустя обстоятельства сложились так, что эту недостроенную, хотя уже в какой-то мере и обжитую хибару мы вынуждены были продать и переехать в другой район той же Брянской области – в село, расположенное в двадцати километрах от Брянска, но совершенно не благоустроенное. (В Брянск оттуда, случалось, вдвоём с Аликом ходили пешком, за один день туда-сюда оборачивались, правда, ног потом не чуяли.)

Между прочим, известный в Екатеринбурге дизайнер, доцент Архитектурной академии и талантливый бард Николай Иванович Моргунов (вы, возможно, слышали это имя), однажды в Союзе писателей запел под гитару зажигательную песню собственного сочинения, и я не поверил своим ушам, услышав такие строки: «И соловьи поют в Паниковце, и петухи кричат на Упорое». Я подошёл к нему: откуда мол, у тебя такие топонимы? «А я, - отвечает, -  в Упорое родился, а в Паниковце учился в школе». Вот так штука: именно в Упорой мы с мамой и братом переехали из Унечи в 1949 году! А в Паниковце я в 1951 году окончил семилетнюю школу. От Упороя до Паниковца – два километра полем.

Кстати, «на Упорое» звучит не вполне корректно с точки зрения языковых норм, но это тамошняя диалектная форма. С «петухами» же – и вовсе непонятная для постороннего игра слов: с одной стороны, какая деревня без петушиного крика? Но я-то знал, что Петухи – это лиственная роща возле Упороя, разросшаяся уже после войны. Во время оккупации немцы истребили под корень все леса в округе, опасаясь партизан. А когда мы впервые приехали в Упорой, Петухи уже шумели пышными кронами, хотя тамошние деревья были совсем ещё «подростками». И грибы там мы уже собирали. Но мне случалось приезжать в Упорой лет через двадцать-тридцать, и за это время Петухи превратились во вполне приличный лес. Порушенная жизнь имеет свойство возрождаться, если тому не мешать.

А паниковецкие соловьи – они настоящие, без двойных смыслов. Если идти в Паниковец из Упороя, то нужно пересечь большой колхозный яблоневый сад, и весной по дороге в школу мне случалось слышать там такие соловьиные концерты…

Поначалу-то мы с Аликом ходили в школу в другое село – в Кокино, но это от Упороя аж в пяти километрах, а путь непростой: пешеходная тропинка то прыгает с горки на горку – после дождя или в гололедицу хоть на четвереньки становись, то тянется голым полем (как-то зимой встретил там даже волков), то по скользким камешкам пересекает болотистый ручей. Зато школа в Кокине была средняя (десять классов) и очень хорошая: не официально, но фактически она существовала при сельскохозяйственном техникуме (сейчас это Брянский аграрный университет), некоторые ведущие преподаватели «совместительствовали» - работали там и там. Среди них были люди поистине уникальные. Постоянный читатель журнала «Урал» может помнить публикацию фрагментов книги брянской писательницы Нины Рылько «Народный человек». Книга посвящена её отцу – Петру Дмитриевичу Рылько; именно он создавал Кокинский техникум, а потом восстанавливал его после войны. Как он работал и каких замечательных людей вокруг себя собирал, можно прочитать в той публикации.

Во времена, о которых я сейчас вспоминаю, сама Нина Петровна училась в десятом классе Кокинской школы, и класс этот занимался в помещении техникума. И брат мой Алик учился в том же классе, то есть вместе с ней. Их там было всего десять учеников, и всех я хорошо знал (а они меня), потому что у меня – тогда шестиклассника – уроки во вторую смену заканчивались на час раньше и я, чтобы не тащиться в темноте по неуютной тропинке одному, ожидал брата, сидя у десятиклассников на уроке. Места было достаточно, никому я не мешал, учителя не возражали. На каких-то предметах читал что-нибудь своё, сидя в сторонке, а на других – особенно по литературе – был не только внимательным слушателем, но иногда даже участником каких-то обсуждений.

Учиться Алику было очень трудно: девятый класс в ШРМ у него почти выпал: с работой в слесарке, а ещё и на строительстве нашего дома было не до учёбы. А в Кокине требования высокие, да ещё эти пять километров ежедневно туда-сюда по бездорожью. Но он подналёг – и окончил школу с серебряной медалью. Дальше, конечно, только в вуз! И он в то же лето поступил в Ленинградский горный институт.

А мне предстояло учиться дальше. Поразмыслив, мы с мамой решили, что следует мне перейти в семилетку в том самом Паниковце, где пели моргуновские соловьи. Уровень преподавания там был ниже, зато дорога много короче и безопасней. Да и дело ведь не только в уровне преподавания, а ещё и в отношении к учёбе. Так и получилось, что окончил я Паниковецкую семилетку, и тоже с отличием. А что дальше? Опять в Кокино и опять при маме? Деревенские ребята в эти лета уже наравне со взрослыми «пашут» в домашнем хозяйстве, а у нас и хозяйства-то нет. В общем, обстоятельства принуждали поступать в техникум. Но в какой именно? Точно не в Кокинский, потому что учиться там для меня было бы так же неудобно, как и в Кокинской средней школе, только на год дольше. Сунулся было в горный: вслед за старшим братом, но не в Питер, а поближе, - отказали из-за возраста: школу окончил в тринадцать, а у них шахта. И тут приятель посоветовал: поступай-ка, мол, к нам, в Бежицкий машиностроительный, на специальность паротурбиностроение. Приятель был старше меня на три года, и он там уже учился – перешёл на четвёртый курс. Я подал документы в последний момент; насчёт возраста завуч покачал головой, но – зачислили. И с тем приятелем мы потом даже вместе жили на частной квартире, с нами ещё один его однокурсник: они на четвёртом, а я на первом курсе. Приятель этот – человек интересный, чуть позже я о нём немного больше скажу.

А сейчас – вопрос: почему это вдруг в Бежице (нынче район города Брянска) стали готовить специалистов по паровым турбинам? Оказывается, тут напрямую повлияла недавно (к тому времени) завершившаяся война. Для возрождающейся из руин и пепла страны едва ли не важнее хлеба насущного была электроэнергия, а значит – и турбины. Огромный цех по производству паровых турбин вывезли из Германии в счёт репараций. Да какой цех: одиннадцать пролётов под одной крышей, целый завод. Где его поставить? Не знаю, обсуждали ли другие варианты, но принятый был безупречен: на территории Брянского паровозостроительного завода (БПЗ). Завод построил П.И. Губонин, город Бежица вырос из рабочего посёлка при нём. В предвоенные годы это было многопрофильное и одно из крупнейших в стране машиностроительное предприятие. Во время эвакуации 1941 года его вывезли по частям в Красноярск и в ряд Уральских городов. После войны работники (и то не все) возвратились, а вывезенное оборудование возвращать не стали: рождённые эвакуацией заводы в Сибири и на Урале прочно укоренились на новых местах. А на площадках, где они работали прежде, выросли практически новые заводы, и БПЗ – в их числе. Вот и нашлось там место – лучше не придумаешь – для турбинного цеха.

Но технологически продвинутый турбинный цех-завод остро нуждался в квалифицированных кадрах – вот их и стали готовить в техникуме, работавшем практически при заводе. Однако готовить только для себя – это как производить сложную продукцию малыми сериями: нерентабельно. Поэтому распределение выпускников у нас было всесоюзное, и в результате я попал на Турбомоторный завод в Свердловске. К тому моменту минуло десять лет со дня Победы. Война давно закончилась, но она, как видите, продолжала направлять наши судьбы.